Два пути
Эссе
Я треснул. Раскололся с хрустом, как переспевший арбуз, после того, как в него воткнули нож. Брызнул розовым соком, и лежу в ожидании – когда меня будут кромсать на дольки, любуясь чёрными, зрелыми косточками, и жрать, упиваясь. Мне, по существу, пополам, кто и как меня будет забивать за щёки, пытаясь сберлять как можно больше, пока дремлет сосед. Факт в том, что я сорван и рассечён.
В этом преимущество разрезанной бахчи. От её желания и мнения уже ничего не зависит. У неё есть два варианта: либо её съедят, либо забудут про неё, и она пролежит дня три-четыре, сгниёт нахер, и её выкинут, всю покрытую плесенью, уже невкусную, отрешённую от желаний гурманов и варящуюся в собственном вонючем кисло-сладком рассоле, отравляющем своим зловонием всё вокруг.
Я треснул. Я смотрю на то, что лежит рядом со мной в старом холодильнике с дырявой герметизирующей прокладкой, и мне всё больше хочется вонять и разлагаться, гармонируя с окружением. Начиная чувствовать плесень на своих не так давно еще ароматных боках, взращенных под томным солнцем, я даю грибнице волю делать со мной всё, что заблагорассудится. Потому что волокнами ощущаю – лучше сгнить до поноса, чем быть разжеванным зловонной пастью очередной мрази.
Есть много вещей, которые можно понять, простить, осознать. Но невозможно вникнуть в то, как можно аристократично хавать арбузы, когда есть люди, иссушенные жаждой губы которых не способны вырвать у жизни даже каплю мутной влаги? Как можно смотреть сквозь тонированные стёкла на пустынный ад барханов, которые намели ветра безразличия?
Чувство отмирания меня захватывает. С одной стороны, оно кажется волшебным, таинственным, требующим религиозной осторожности в обращении для понимания глубинного смысла и будоражащим разум своим псевдовеличием; влекущим в высшие миры. А с другой – это просто трупный яд, ведущий по глинистой дороге к червям и всяким разным блядям, слизывающим гной со свежей жертвы, являющейся для них просто куском мяса, который можно поглотить и забыть через мгновенье. Чувство отмирания – замечательное испытание для тех, кто хочет понять, что он ждет от своих детских иллюзий, захлёбывающихся в наркотичном радужном кружении от щенячьего восторга в волчьей стае.
Кто остановит бешеную собаку? Ей, отравленной, не остается ничего, кроме как рвать всё, что встретится ей на её последнем пути. Переступившая грань бытия, но пребывающая ещё среди тех, кем она была доселе, она брызжет злой слюной и не воспринимает ничего. В один миг её жизнь делает сальто-мортале, и она видит священные наши чудеса в ином свете. В перевёрнутом состоянии. В настоящем их проявлении.
С рождения мы наслаждаемся жизнью. Те, кто наслаждаются ею в меньшей степени, порой, стоя в шаге от пропасти, умоляют себя не двигаться, а потом, когда животный страх охватывает их полностью, широким шагом – бегом – несутся прочь от парящей бездны. И тихими пьяными вечерами, глядя на картонное закопчённое небо, вкушая изуродованную урбанизированную романтику мерцающих городов, сбиваясь, путая слова, в горячем бессознательном бреду шепчут: я люблю мир! я люблю этот мир! я люблю жизнь!
Но это ложь. Эти слова видит во снах умирающая собака, загнанный в подвалы шакал. Эти слова продиктованы плесенью, сожравшей мозг. Это слова агонии, безысходности, сломанной, втоптанной в блевотину судьбы. Ибо нет уже мира, нет жизни, – осталась одна бесконечная игра; а избегаемые игроками бледно-серые фишки пропуска хода выходят из обращения.
Я очень быстро проигрался в доску. И сейчас я сделал свою последнюю ставку – самую большую из всех, которые мне доводилось делать. Сегодня я или отыграю кровные, или стану никем. Моя ставка – любовь. Мне надоело её разменивать, и я решил, что, если уж суждено разориться, то лучше разом; зато если по странному стечению обстоятельств мне вдруг подфартит, то я сниму джек-пот. Я поставил на кон последнее сбережение, огромных размеров, и крутанул рулетку. Я, как поезд, несусь сквозь тёмный тоннель, молясь, чтобы в конце него меня ждал мост, а не обрыв.
Если фатуму не будет угодно, чтобы мы с Ней были вместе, я стану другим человеком. Я стану монстром и буду гнобить этот мир; я стану дьяволом, существом, которого в ненависти ко всему этому долбанному миру остановит лишь банальная смерть, которую, впрочем, стоило бы почитать за счастье, – я взыщу долг по полной программе; и тогда сучьей толпе не расплатиться со мной. Мне нечего бояться, я ни на что не посягну – вокруг не будет ничего, за что можно будет бояться. Сплошные реки говна, через которые мы переплываем всю нашу грёбаную жизнь. И если не судьба нам выйти на берег, то за что тогда любить мир? Если правда никому не нужна, зачем бояться суда? Мне останется только слиться с толпой и бить всех. Бить без разбору, хуярить налево и направо, – и я не ошибусь, я не буду не прав, потому каждый раздавленный мной будет крысой.
Сегодня моё сердце окончательно утратило щит, возведенный моралью, – оно открыто, исколото и кровоточит. Сегодня оно болезненно чувствительно. Оно в последний раз видит свет, горит, из последних сил тянется к нему и пытается залечить расползающиеся раны.
Если свет погаснет, оно разорвется. Тогда в груди воцарится мёртвая пустота, ледяными глазами смотрящая на чёрное сожжённое небо.
(2007, Москва)