Телега о борще

Пацаны, борщ, короче.

Так, чтобы сразу изничтожить всякие там потуги к инсинуациям, обязуюсь заявить: готовка – это ж завсегда бабское дело. Возюкаться, мыть-чистить, чо-т там строгать туда-сюда, пар-жар, смалец да коливо – не. Шашлык, люляки баб ещё куда ни шло, но салатики со свежим огурцом и тёртым чесноком в сметанке или какой-нибудь оливье с Россошанским полосатым, не приведи Господи, – это ж зашквар сразу. Не, оно понятно, что вкусно, и в Новый год всегда вельми понеже, но чтобы стоять и крошить? Да ну нах.

Как-то оно и дорослось до определённых годов, когда уже, вроде, ещё и не рано, но уже и поздновато. Промежуточный дух такой, будто на аэроплане, набирающем высоту: летишь с низких горизонтов, где видны знакомые, но уже до смертной скуки надоевшие милые пейзажи, через мутное, грязновато-белёсое молоко холодных и мокрых облаков райских перин прежней муравьиной высоты в ослепительно яркое и чистое небо. Нет дождей, нет промозглых туманов, тупо лупящего града, диких кошавы и буры, зато есть открытый мир и не замаранное, не заезженное безграничное поле.

Вот покамест оный тухлый базар-вокзал посещал мой лысый череп, тихой сапой туда, прикрываясь очередным грядущим мировым кризисом и сверкающей мизогинией, проползла мысль, что неплохо бы уже начать сдвигаться в район самообеспечения, вторично-повторного индустриализма и натурального хозяйства. Поскольку сено я кидать не особо герой – масть не та, силы у меня слабые, знаете; с индустрией ещё со времён практики на металлургическом комбинате в пору студенчества не сложилось, то опций оставалось "небагато". Год нынче не задался, и чтобы поддержать себя в брутальной моральной форме, я, встав и потрескивая поутру в умеренно летний четверг, стряхнув чутка трухлявые, оставляющие пятна, сны с плеч и груди, памятуя о чу́дном семейном рецепте, собрал котомку, перевязал местами расползшиеся соломенные лапти, накинул погрызенный крысами ватник и ломанулся в двухчасовой борщ-бросок.

* * *

В общем, бабы бабами, а замызганный передничек оказался делом серьёзным. Вот, казалось бы – борщ. Всего-навсего. Обычно, накидают туда всякой шняги сырой типа капусты, фасоли для нажористости, красного чего-то ещё, стабилизаторов, идентичных натуральным, консервантов, что как кровь от избиения младенцев выглядит, подогреют – и сервировать с забористым пойлом, дабы весь фарш и вкус отрихтовать. Для обнаковеннаго, рядового капиталиста не суть же важно, чтó там в подёрнувшемся жировой плёночкой бульоне – молодой телёнок али прогорклая, преисполненная мировой скорби сытая свинья. Ваш покорный придерживается мнения кропаль иного, увольте. Ещё со времени Великой Коктейльной новогодней вечеринки (которая, слава те Господи, случается лишь трижды: сейчас первый и последний раз) и специфики структурированного инженерного образования я придерживаюсь качественных перфомансов. Поэтому, чуть дрогнувшей рукой достав самую глубокую кастрюлю, я метнул её, как раздражённый клиент девку, на панель и обдал жаром балканского огня.

Значит, так. Требуется нам картопля, моркошка, лучок-дурачок, буряк-дурак, капустула, фасоль и си-бемоль минор в колоночке от JBL-красна ель – назло врагам и чтобы развеяться, пока варево пыхтит в вытяжку густым хрипом. Сельдерей, конечно, несколько кокетливое создание, но есть у него некий флёр, эдакий оттенок интеллигентности в списке прочего овощного люмпен-пролетариата. Он как аромат "Шанель", бликующий вслед струе аэрозоля от Бандераса. Так-так, там ещё фигурирует и кетчуп, но покупной кетчуп в Сербии – это, позвольте, форменное оскорбление. Пока тёща на селе, а НАТО в конуре, мы будем пользовать наш родной, нажористый томатный, сконфигурированный из домашних помидорок юхорских плантаций соус, что водится около холмов окрест села. Овощножирная тёмно-бордовая масса с толстыми крупинками по всей лавине сходит в белоснежную пиалу.

Мяскó с костяшками не заставило долго ждать. Мощным коленом, мозговитым суставом разжиться не удалось – времена не те, – но кое-что говяжье жена с рынка таки выцепила. Мякотка в окантовке, стелющийся жирок в прослойках – в общем, вполне сойдёт. Два увесистых отрезка ныряют в кастрюлю с чистой водой горных потоков Златибора; туда же летит расколотая пополам картофелина и горсть слегка познавшей морозную Сибирь местной фасовки юной фасоли. Крышка поверху, закипело, медленный огонь и – пусть его отдыхает, клокоча.

"Ты лучше голодай, чем что попало есть", – излагал один малоизвестный нишапурец. Это не про нас, это точно не про Балканы. Остаться голодным в Сербии, равно как и у заклятых друзей-соседей, невозможно. Это всегда полная чаша, это всегда гостеприимство, миска лучшего до отказа и последняя сигарета за ухом тебе. Да, случалось, что межа вольнодумия рассекала тонкую границу доверия, но ей пока что не удалось перерубить корень истории.

Ух, посоны и дифчонке, забылся я с вами. У меня тут коровья плоть в кипятке с бобами обварилась, а вы про политику с историей зачехляете. Надо ж лучок порезать, моркошку со свёклой протереть как следует, на крупной, чтобы последняя тёмной кровью расхлесталась по дубовой доске, а затем и сельдерейки кусочек в стекло чтоб стекло. Того самого, гламурного, для запаху (хотя многовато вышло, будто к чаю против ентого гриппа новомодного готовлю). Лучок затем сбрасываем низким десантом на сковороду с рафинированным подсолнечным. Обволакиваем в масляную кожурку, снуём лопаточкой влево-вправо, отряхнули да замяли – один хер потом варить-парить-жарить. Впрочем, хер-то один, хоть и хер с ним (хотя, ну на хер), да только заправка борщёвая не на помойке валялась. Как только горе наше луковое вышло в счастье золотое, засыпаем тёртую свёклу с моркошкой, гнобим немного со стаканом воды под крышкой, сбрызгиваем парой ложек мясного бульона, сдабриваем томатным домашним и запариваем, как замдекана козера, под крышкой. Овощная смесь томится, потеет и парится там, в своей маленькой вселенной, отдавая Богу душу, а вкусный сок и дух мякоти гурманского экстаза – будущему ему. Уставший, размятый гумус нашего дражайшего ростка остаётся на горячей, пыхающей вкусными слюнями, сковороде, пока мы полируем рассыпающуюся говядину от мелких хрящиков, кожурок, нежных сальных прослоек и досаждающих плёнок.

И вот, финальный марш. Кости долой, а в котёл с наваром широкими жирными зеркальными пятнами и едва стекающими по стенкам кастрюли сочными оползнями летят мятая в пюре картофелина, порепанная зеброй для цвета и сыти половинка свёклы, поджаренные овощи, капустка, картошка кубиками – как питательный "лего" инвалидам умственного труда. Туда же и красный перец с солью, самый пикантный аккорд каденции. Опять я переборщил с овощами – кастрюля под завязку, немного даже не входит. Ну что ж, сытый голодного не раз умеет!

Всё! Выкинув отдавшую цвет лучших лет своей жизни рассечённую краснушку, едва прикрыв четыре литра горячего, пышащего духом славной корчмы, варева – или, как сказали бы сербы, чорбы, – мы оба умолкаем. Я – чтобы вымыть остатки испачканной, отработавшей утвари, а он – чтобы отдохнуть, отдышаться и впитать в себя жизнь, дабы затем поделиться ею с вкушающим.

* * *

Чё там?.. С балкона содрал немного петрушки и укропа – жёнушка вырастила, как знала! Острая паприка местных краёв, порядка 10 000 по Сковиллу – два-три колечка хватит, чтобы вспыхнуть и промокну́ть крылья носа от выпавшей росы после пары ложек супчика. Дородный хват крутой сметаны, два крупных клыка молодого забористого чеснока, перо зелёного лука, листок петрушки росчерком. Боже мой, я вижу как...

...меня вдруг обнимает ледяная, масляно стекающая в хрустальную рюмку святая, тихая, как рассвет над церковным полем, водочка, и я плáчу, как баба.

Короче, борщ, пацаны.

(19.06.2020 03:38 – 24.06.2020 01:00 CEST, Нови-Сад)