Асфальт
Эссе
أَنَّهُ مَن قَتَلَ نَفْسًا بِغَيْرِ نَفْسٍ أَوْ فَسَادٍ فِي الْأَرْضِ فَكَأَنَّمَا قَتَلَ النَّاسَ جَمِيعًا وَمَنْ أَحْيَاهَا فَكَأَنَّمَا أَحْيَا النَّاسَ جَمِيعًا
("Если кто-либо убьет человека не в отместку за убийство другого человека и не в отместку за насилие на земле, то это приравнивается к убийству всех людей. Если кто-либо оживил покойника, то это приравнивается к тому, что он оживил всех людей." (пер. Османов М.-Н.))— СВЯЩЕННЫЙ КОРАН, "Трапеза" 5:32
Действия Иисуса представляют собой варварский акт геноцида. Но с религиозной точки зрения всё становится с ног на голову. И эта разница начинает проявляться в самом раннем возрасте. Именно религия определила, порицали дети геноцид или оправдывали его.
— РИЧАРД ДОКИНЗ, "Бог как иллюзия", гл. VII, 2006
Однажды встретился пред старым пепелищем
Я с мужем, жившим там отшельником и нищим;
Чуждался веры он, законов, божества:
Отважнее его мы мужа не отыщем.— ОМАР ХАЙЯМ ("Рубайат", X в., пер. О.Б. Румера)
Туман? не пойму, туман или дождь, такой мелкий, рассыпающийся в пыль. С холма город как на ладони; вроде бы, я видел его неоднократно, а сейчас – он словно чужой, тонет в сумбурной дымке этих странных осадков, оседающих на мысли моего вчерашнего альтер-эго. Наверное, я слишком пьян уже, чтобы видеть платоновские тени настоящих людей.
С трудом фокусирую внимание на счёте, услужливо поданном официантом. Там написана какая-то тайная цифирь, и я лишь постольку-поскольку интересуюсь ею, ибо в данный момент меня меньше всего волнуют финансовые издержки. Впрочем... прозвучит наивно, но в последнее время меня вообще мало интересуют издержки, какие бы то ни было. Опять морось, опять то городское грязно-рыжее, но почему-то необъяснимо манящее, зарево на горизонте, будто где-то там сгорает открытка маме на 8-е марта '92-го – ну, та, с фломастерными ландышами на картоне и вкладышем-коробочкой для шоколадки ещё. Как во сне, когда я видел преданное с низкого высока, сейчас я один на один со смутой, превзошедшей. Или как в другом, где два презираемых фарисеями пальца, безымянный и средний, стекают в первый и последний раз в тёплую нежную бездну недостижимого счастья под стук видевшего постаревший до детской чистоты день сердца.
Ехать недолго. Четыре километра от силы. Не многим и нечасто удаётся оставить следы ароматной покрышки на свежем асфальте. Наверное, это сродни познанию девственницы – не знаю, ведь и мне не доводилось. Покрытие настолько идеальное, настолько чистое в черноте, что абсолютно невидимо безлунной ночью. Нет ни пестрящей разметки, ни рубиновых искр отбойников, ни обочин – луч фары на двадцать метров рассекает гладкую пустоту, смешавшуюся с деревьями и полями, скучающими здесь десятки и сотни лет, – а я не вижу дороги; но невероятным импульсом, попирающим неприкасаемое – единственный рабочий закон – я давлю в пол, открываю окно, впуская призрачный пар декабря в и без того холодный салон этой капсулы смерти.
Мимо проносятся хибары, сараи, чьи-то халупы с беспристрастно-жёлтыми застывшими квадратами частиц "бы", висящими в немом небе не сбывшейся ночи. Кто-то рубит дерево для печи, дети падают в землю и на свежевыпавший снег, собаки лают из клетей – их хозяевам в забытьи завтра на охоту в свой дом, – где-то мелькнула новогодняя гирлянда, чей-то отец отважно силён, чья-то мать напрасно ждёт его. Рядом пахнет близким; но ветер, безжалостно задувающий в окно, размазывает слезу по виску. Кто знает – может, через мгновение в этом тесном переулке шальной ребёнок, плод наивного эгоизма, выскочит мне под колёса, и тогда уже моя́ жизнь закончится, как у героя Камю, не начавшись. Мне некогда думать, мне не хочется думать этой слепой ночью, мне бессмысленно думать.
Я не вижу свежий асфальт, и мне довольно этого.
(30.12.2015 06:26 CET, Jагодина)